Рейс Россия-Израиль длиною в жизнь

С чего начинается переезд в Израиль навсегда? С первого разочарования, большой любви или призрачной мечты?
У меня – просто с нового статуса «Ани роца лаасот алия!» на странице в фейсбуке.
Мне хотелось написать о хорошем, о море и кудрявых детях, о закатах в Герцлии, о добрых, улыбающихся лабрадорах на бульваре Ротшильда и самом вкусном фалафеле по 7 шекелей за порцию в Бней-браке.

Но иногда горе объединяет нас сильнее,

чем общие интересы, алкоголь, приключения и даже любовь. Это случилось ночью с субботы на воскресенье на севере Москвы.

Мой добрый друг, хороший еврейский парень, красавчик под два метра ростом, израильский богатырь, любимчик девочек, заводила и выпускник программы МАСА с дипломом супер отличника, получил шесть ножевых ранений в спину. Били наверняка, в почки и легкие, не убить - так искалечить, исподтишка и подло, в темноте на оживленной улице, наступая, как дикие звери, трое на одного. И скорой не было слишком долго, а приехавшая бригада упорно не хотела включать «мигалки», стояла на каждом перекрестке, то ли электричество экономила, то ли думала, что спешить уже некуда.

Но мы, евреи – народ живучий. Через три дня навещать Стасика в больницу пришла наша малочисленная, но веселая компания: жовиальный тат из солнечного Азербайджана, блондинка, нудный учитель математики и я. Несли нехитрые гостинцы: цветы, хумус и кошерные кексы. В хирургии, как водится, не нашлось бахилов и халатов, а кулер с водой давно не работал. Зайдя в душную палату, по старой израильской привычке помянули добрым словом мазган (в переводе с иврита – кондиционер – первое слово, выученное нами), которого не оказалось.

И так больно было видеть его, большого и сильного Стасика, который учил отстающих английскому языку, умел забивал гвозди, писал исследовательскую работу, теперь лежащим тряпочкой на узкой койке в душной и жаркой чужой комнате, со спиной, превратившейся в один большой кусок окровавленного бинта.

Он умел рассмешить и утешить, с ним можно было пойти на футбол и выплакаться у него на плече. Из всех наших волонтерских проектов в Израиле ему больше всего нравилось ездить к русским брошенным старикам в дом престарелых. Мы давали им концерты, а потом они долго не хотели нас отпускать, поили горьким чаем и хотели, чтобы мы, молодые ребята, остались с ними посидеть еще немного и просто поговорили. У каждого из этих бабушек и дедушек была своя история, у одних - лагерные несмываемые печати, у других на груди – ордена и звезды. Стасик всегда уходил последним, он умел любить и жалеть всех.

Про Стасика часто говорили, что он, как сто шекелей, нравился всем и каждому. Его привычное, раздающееся по общаге, как боевой клич: «Ребята, шаломчик, скидываемся по двацуле на шаббат». А после общей субботней трапезы были и песни под гитару, и вино, и разговоры до утра. Только Стас умел обнимать и со смехом говорить: «Настя, ты же понимаешь, мы евреи, да еще и москвичи, нас мало, но мы в тельняшках и кипе, надо помогать друг другу!».

Значит, пришла моя очередь, я держу его за кончики пальцев, треплю черные, волнистые волосы, повторяя про себя: «Спасибо, что живой!» Провожу рукой по шее и вижу на месте сорванной серебряной цепочки с маген давидом красную полосу, тихо ахаю, на что Стас приподнимается и с вымученной улыбкой говорит: «Не переживай, Бориска, он остался, просто теперь сидит чуть глубже, где-то под самой кожей».

Время посещения заканчивается, мы нехотя собираемся уходить, блондинка плачет уже в голос, и, чтобы как-то развеселить нас, удрученных и печальных, Стасямба вспоминает веселенькую песенку из нашего капустника «Ребята, девчата, у нас все беседер гамур, МАСЯТА!», он улыбается нам и старается прихлопывать в ладоши такт несуществующей музыке…

Мы идем по тенистой аллее, тянущейся вдоль корпусов Боткинской больницы, я держу своего любимого, нудного математика за руку, и мы вспоминаем разные истории. Как познакомились в Израильском культурном центре, и наша координатор смеялась, что вот, мол, Настя и Вася, Даша и Стасик таки едут на МАСУ. Как прилетели в аэропорт Бен-Гурион, воздух свободы, вожатых и ночи, проведенные на море, уроки иврита и зубрежка непонятных слов, все наши экзамены и проекты. И снова веселье, безудержное, как может быть только в бесшабашной молодости, когда жизнь кажется одним большим праздником.

Оглядываюсь: вроде август, жара в Москве, а пахнет уже осенью, и вдруг понимаю, насколько чужой мир вокруг, и эти деревья, и усталые женщины, и вой, который песней зовется, и хочется крикнуть: «Израиль, я скучаю, жди меня, вечное лето!».

Хочется бежать, не оборачиваясь,

в самолеты из этого созвездия карликовых близнецов, не потому что я страдаю от антисемитизма, а от душного равнодушия и пустоты. С юдофобией мне лично приходилось сталкиваться только дважды.

Первый раз в институте на историческом факультете, ведя зачетный урок и одухотворенно показывая что-то на карте, я умудрилась ляпнуть что-то вроде: «А здесь жили наши предки славяне». На что строгая преподавательница с явно славянофильскими убеждениями ткнула костлявым, некрасивым пальцем с безвкусным искусственным рубином в область Хазарского Когоната и язвительно заметила: «Лично ваши предки, Борисова, жили здесь, а по вам Биробиджан плачет». А второй раз, уже в археологической экспедиции, когда пришла моя очередь идти за огненной водой, я совершенно случайно приволокла из местного сельпо водку с красноречивым названием «Еврейская», вызвав бурю эмоций и смешков со стороны коллег-копателей.

В России страшен не столько сам погром, сколько гнетущее равнодушие и хладнокровие людей, с чьего молчаливого согласия это делается. Я никогда не поверю, что на улице не было ни одной живой души, и крики человека с ножевыми ранениями не привлекли ничьего внимания. Нет, просто мы ускоряем шаг или переворачиваемся на другой бок, посапывая в теплой постели, мы не хотим сталкиваться лицом к лицу с чужим горем, мы отворачиваемся. Я до сих пор верю, что не бывает антисемитизма в чистом виде, есть только тупая злоба и ненависть, готовая выплеснуться на каждого непохожего или слабого. И нужно бороться именно с ней.

Мне никогда не приходило в голову скрывать, что я еврейка или что я люблю Израиль, просто каждому, кто готов слушать, я пытаюсь рассказать на его языке об этой чудесной стране, ее жителях - светлых и умных людях, о доброте. Когда мы только начали жить вместе с будущим мужем, он слушал, пока однажды я не пришла с шаббата слишком поздно. Завязалась ссора, оскорбления, а потом и удары, он начал бить меня прямо на лестнице нашего обычного жилого дома. Девять этажей и сотни людей в этом муравейнике человеческих душ. Но ни одна дверь не открылась, никто не вышел и даже не позвонил в милицию. Один хиленький старичок воровато выглянул через запертую цепочку, тогда муж обернулся, оторвался от процесса хлестанья меня по распухшим, пунцовым щекам и деловито сказал: «Это семейное, мужчина, дверь закройте, пожалуйста!». Значит, мордобой со сломанным носом считается у нас делом бытовым, даже внутрисемейным, закрытым и естественным, как, например, секс. Домашнее насилие над женой приравнено к супружескому долгу и остается темой, закрытой и табуированной в нашем обществе.

Здесь можно убивать, насиловать и воровать с молчаливого согласия равнодушных, не выносящих сор из избы. Мне кажется, что следующая революция в России непременно будет фиолетовая, потому что всем все фиолетово в этой несчастной, забытой стране, небо над которой закрыто, как говорил любимый мной преподаватель Пинхас Полонский.

Меньше, чем через месяц моя железная птица сядет в аэропорту, и стюардессы-красавицы Эль-Алевских авиалиний расскажут о погоде за бортом. Начнется новая жизнь в почти незнакомой стране, но я не боюсь! Мне спокойно на душе, когда в автобусе едут здоровенные солдаты ЦАХАЛа, мне хорошо, когда соседи обязательно выглядывают на шум, когда незнакомые люди на остановке подойдут к горько ревущей девушке. И если в Итамаре горе, то в соседнем Ариэле плачут женщины и собираются целыми семьями ехать прощаться и помогать туда, где случилась беда.

Жить, дышать полной грудью

Многие спрашивают, что я буду делать в далеком и чужом Израиле? Просто жить, дышать полной грудью, жадно глотать воздух вечно неспящего и нарядного Тель-Авива, где блеск и нищета ходят под руку. Я буду пожимать лапу каждой встреченной собаке на бульваре Ротшильда, долго пить кофе с красивым другом на улице Шенкин. Потом пройдусь по Алленби и сверну к Опере, чтобы встретить закат на море, а вечером нырну в свою каморку на Соколов, где меня всегда ждут.

И плевать на чужих людей, которые тебя не понимают; значит, они просто равнодушны к твоему сердцу. Прощайте, визжащие под окнами сигнализации, мужчины в собственном соку у подъезда и изнуренные, серые женщины, я вас не знаю.

Уезжая, мне хочется сказать отцу, бросившему меня в два года: «Папа, спасибо за два самых дорогих подарка - жизнь и национальность. Ты даже не способен научиться выговаривать название города, в котором я планирую жить - Раанана, у тебя получается нечто среднее между Раной, Данной и Айраной». Мне хочется обнять маму и непременно пообещать, что через год я приеду! Расцеловать в морду мою рыжую, старую песку-барбоску, зарыться в ее густую пушистую шерсть, почувствовать ее мокрый нос у себя на щеке, потеребить побелевшие от седины уши, похожие на мягкие меховые треугольники, и попросить дать мне лапу на счастье!

Я захлопну дверь и уйду в новую жизнь,

где буду смеяться и радоваться, где будет место светлой грусти и друзьям, где я буду встречать шаббаты и любить. Однажды и бедный Стасик, с которого начался мой рассказ про репатриацию, приедет в гости в мой хлебосольный дом, и его шрамы на спине напомнят о моей России! Все будет беседер, я узнавала!